« | Главная | »

А. А. ИВАНОВ (1806—1858)

Опубликовал Художник | 24 Ноябрь 2012

Начиная творческую деятельность, Иванов кратко определил программу всей своей жизни, сказав, что «в занятиях умственных и практических» он должен показать себя «благодетелем рода человеческого». Столь многозначительные слова в устах незаметного и немногоречивого человека (чья биография умещается в одной строчке: «он писал картины») кажутся неожиданными. Но какая преданность искусству звучит в них, какое осознанное принятие на себя нелегкой миссии художника, цель которой — «деяние блага» для человечества! Слова эти высвечивают вдруг ту интенсивную и сосредоточенную духовную работу, которая бывает незаметна на поверхности скупых биографических фактов.


Едва ли не полжизни мастера связано с Академией художеств, где он жил, где преподавал его отец, где он сам учился двенадцать лет. По окончании (1828) — традиционная пенсионерская командировка в Италию (правда, за счет Общества поощрения художеств), которая непредвиденно затягивается. Наконец, почти через три десятка лет, — возвращение на родину, с тем чтобы умереть.

В ряду этих скудных данных затворнической жизни Иванова неожиданны лишь сообщения о встречах с писателями, философами, учеными. Что они не случайны, подтверждается той целеустремленной настойчивостью, с какой художник искал этих встреч. Перед нами свидетельство определенной программности поведения. На это же указывает и важнейшая проблема, стоявшая перед художественным сознанием Иванова, — соединение «рафаэлевой техники» с идеями современной цивилизации.
В этой формулировке, выраженной с характерным для Иванова своеобразием, заключено все содержание его творческой эволюции. «Рафаэлева техника» подразумевала ориентированность художника на пластическое совершенство и предельную отточенность исполнительского мастерства, присущие гению итальянского Возрождения.

В Италии Иванов насыщает свою художническую память подлинным античным и классическим искусством. Но Иванову было свойственно «живое употребление» великого наследия, и к этому он стремился уже в ученические годы. Так, он наделяет героев повышенной чувствительностью («Приам, испрашивающий у Ахилла тело Гектора», 1824), вводит подчеркнутый психологический аффект («Иосиф, толкующий сны», 1827), усиливает цвето-световую динамику (эскиз к картине «Беллерофонт отправляется в поход против Химеры», 1829). И попытки расшатать жесткие академические догмы приводят Иванова к созданию собственной живописной системы, включающей в качестве исходных начал не только классические традиции.
В процессе работы над большой картиной «Явление Мессии» он изучает древнеегипетское, восточное, византийское искусство.

Но живоносной основой его творчества являлась работа с натуры. Для «Явления Мессии» Ивановым были написаны сотни этюдов, где он точнейшим образом запечатлел прекрасную итальянскую природу, создал галерею образов людей из народа — мальчишек, женщин и умудренных старцев, познавших нужду и лишения простых тружеников. Его этюдный метод говорит о том решающем значении, какое он придавал «сличению» своих «сочиненных» образов с правдой жизни.

Вместе с тем работа с натуры не была для него, отрицавшего бытовой жанр, самоцелью. Она представлялась ему лишь ступенью к осуществлению широкой, общечеловеческой по своим задачам художественной программы. И здесь взгляды Иванова сообщаются с кругом насущных социальных, эстетических и философских проблем его времени. Еще в Академии дружба с образованнейшим живописцем К. И. Рабусом приобщила его к идеям художественного романтизма, что нашло отражение в раннем творчестве Иванова. У него вызревает тема героя, которому открыт «план» истории, героя-пророка, героя-борца.

В Италии Иванов не только изучает памятники искусства, его впервые глубоко увлекает проблема нравственного и эстетического совершенствования человеческой природы, он задумывается о путях его достижения. Н. М. Рожалин, представитель русского «любомудрия» (питавшегося идеями немецкого романтизма и прежде всего Шеллинга) в долгих беседах с художником пробудил в нем неослабевавшее на протяжении всей жизни стремление своим трудом приблизить человечество к «золотому веку».

В картине «Аполлон, Гиацинт и Кипарис» (1831—1834) Иванов проводит мысль о преображающей силе искусства, которое способно само создать совершенного человека. Однако утопичность этой эстетической программы оказалась слишком очевидной для живописца, и он оставляет картину незавершенной. Знакомство с главой немецкой художественной группировки назарейцев Ф. Овербеком способствовало тому, что размышления Иванова целиком переключаются на морально-этические проблемы. (Назарейцы в своем творчестве пытались реконструировать средневековое религиозное мировоззрение и обращались к художественным традициям довозрожденческой эпохи).

Однако концепция «Явления Мессии». основанная на вере в нравственное перерождение человечества через пришествие спасите- ля-богочеловека, «никакого не находила подобия» в самой жизни. Затянувшаяся работа над картиной свидетельствует о кризисе сознания художника. У Герцена он ищет ответа на вопрос о назначении своего искусства, а итальянская революция 1848 года, конкретизировала отвлеченные представления художника. Он увидел, что герой, спаситель человечества, существует на земле (недаром Иванов так ищет встречи с итальянским революционером Мадэнни), он почувствовал пробуждение истории и ее творца — народа.

Народ становится главным объектом изображения Иванова в «Библейских эскизах»*. В отличие от «Явления Мессии», где речь шла о степени отклонения человеческой природы от некоего идеала здесь воплощена мифологическая история человечества в формах его поэтической фантазии. Запечатлевая созданные народом образы богов и героев, Иванов проводит глубокую мысль о духовной мощи народа, способного под руководством своих вождей достичь «золотого века». Так он встает на позиции утопического социализма, и потому глубоко закономерно его обращение к великому русскому социалисту — Н. Г. Чернышевскому — сразу же по приезде в Россию. Идеи социального переустройства человеческого общества на истинно человеческих началах сообщили искусству Иванова силу активного гуманизма, а его художественному языку — высокую меру духовной и пластической убедительности.

Комментирование закрыто.