« | Главная | »

Картина Гадалка, художник Карваджо

Опубликовал Художник | 3 Февраль 2009

В том же декоративно-жанровом духе написана «Гадалка», о которой упоминают итальянские источники. Две полуфигуры — молодая цыганка, гадающая по руке нарядному пажу, — рельефно выступают на сером фоне, усиливающем теплые коричневые и красноватые тона их одежды, на которой играют золотистые рефлексы. «Зазвал он на постоялый двор проходившую случайно по улице цыганку и написал ее… и молодого человека, который одну руку в перчатке положил на эфес шпаги, другую же… протянул цыганке… и столь чисто выразив правду в обеих полуфигурах, Микеле свои слова этим подтвердил» (то есть то, что он учится только у природы), — говорит Беллори.

Однако мы замечаем, что так называемые жанровые картины молодого Караваджо вовсе не натуралистичны в том смысле, в каком нас хотят убедить старые авторы. Стремление художника к точной передаче натуры было отнюдь не равнозначно его стремлению изобразить неприкрашенную, реалистическую действительность, что противоречило бы эстетическим воззрениям римских маньеристов. Так, и «Гадалку» нельзя вслед за Беллори рассматривать как уличный набросок с натуры, а гораздо вероятнее как «живую картину» с позирующими статистами, написанную маслом в мастерской, а не на площади или постоялом дворе. И, конечно же, нарядный паж воспринимается зрителем не как случайный натурщик с Пьяцца Навона, а, скорее, как декоративный, собирательный образ, как предвосхищение сценического облика Оливии или Виолы в «Двенадцатой ночи» Шекспира, написанной в 1599-1600 годах.

«Ты лишь молчи, кто я на самом деле,
И помоги мне раздобыть одежду,
Пригодную для замыслов моих…
Шепни ему, что я — не я…».

Если к тому же принять во внимание, что покровитель Караваджо, кардинал Франческо дель Монте, устраивал в своем дворце великолепные театральные представления с балетами, где «за отсутствием женщин танцевали мальчики, переодетые девушками», то можно предположить, что юные участники этих вечеров служили моделями не только для таких якобы «уличных» сцен, как «Гадалка», но и для ряда других ранних картин художника, например «Лютниста» или «Концерта», в которых черты натурализма свободно совмещались с элементами декоративно-сценического жанра. Известно также, что эти картины наряду с «Гадалкой» и «Головой Медузы» входили в состав личной коллекции кардинала дель Монте. К ней же принадлежала и превосходная «Корзина с фруктами» — один из первых «чистых» натюрмортов в итальянской живописи XVI столетия, — написанная Караваджо в 1596 году.

Когда Чезаре Мальвазиа, уже в середине XVII века, писал, что для изображения дынь, арбузов и прочих фруктов не требуется особого ума и что «их рисует тот, кто не может подняться над частностями», то, можно думать, он имел в виду и Караваджо.

Но зеркальное отображение простой плетеной корзины с виноградом и яблоками, край которой как бы прорывает плоскость холста, почти касаясь зрителя, опровергает подобное суждение. Это искусно продуманная композиция с иллюзорными эффектами и очень красивая по цвету. Теплый, кремового тона фон, на котором асимметрично по отношению к центру выделяется корзина, почти орнаментальное изящество раскинутых, полуувядших и погруженных в тень виноградных листьев производят целостное и декоративное впечатление и придают этому натюрморту отнюдь не «прикладной» характер, но ту значительность и самодовлеющую ценность, какая присуща подлинно большому и утонченному произведению искусства.

За первые годы, проведенные в Риме, когда он, скитаясь по чужим мастерским, обретал иногда временное пристанище и получал заказы, Караваджо составил себе, тем не менее, достаточно громкое имя. Особенно хорошо он был известен в среде богатой, культурной и либерально мыслящей церковной и светской аристократии, высоко ценившей его картины.

Даже заносчивый и высокомерный характер Караваджо, доставивший ему столько врагов и невзгод, не отталкивал высоких покровителей, признававших его яркий художественный темперамент, независимость взглядов, смелый и дерзкий ум — «un cervello stravagantissimo», по выражению кардинала дель Монте.

«Я не удивляюсь, что у Караваджо столько восхвалителей и покровителей, — пишет в 1590 году в одном из своих писем Федериго Цуккаро, — потому что экстравагантность его характера и его живописи более чем достаточна, чтобы породить подобные эффекты: а наши высокие господа, считающие себя тем большими знатоками, чем больше их богатство и чем выше чины, признают прекрасным все, что имеет оттенок новизны и неожиданности».

Это выразительное высказывание Цуккаро, как нельзя более относившееся к кардиналам дель Монте, Шипионе Боргезе и к маркизу Джустиниани, не только обвиняло их в «снобизме», но и косвенно указывало на тонкий художественный вкус и понимание ими современной живописи. Картинам римских маньеристов эти просвещенные меценаты действительно предпочитали полотна мастеров Возрождения, Караваджо и Карраччи. В знаменитой коллекции Боргезе было сто пять картин, среди них шесть или семь — кисти Караваджо, отнятых кардиналом в уплату за долги у живописца Чезаре д’Арпино.
В очень большой по тому времени картинной галерее, собранной братьями Бенедетто и Винченцо Джустиниани в их дворце, среди нидерландских, немецких, французских и итальянских мастеров находились тринадцать произведений Караваджо; между ними — отвергнутый духовенством алтарный образ капеллы Контарелли «Св. Матфей и ангел», висевший на почетном месте рядом с полотнами Альбани, Рени и Доменикино, и «Амур-победитель», вызывавший восторг посетителей.

Комментирование закрыто.