« | Главная | »

МИКЕЛАНДЖЕЛО ДА КАРАВАДЖО

Опубликовал Художник | 3 Февраль 2009

Говорят, что Деметрий, древний ваятель статуй, так стремился передать сходство, что увлекался подражанием больше, чем красотой вещей. То же самое мы видели и у Микеланджело Мериджи, для которого единственным учителем служила модель. Не отбирая лучших форм у природы, он, тем не менее, как это ни удивительно, не владея искусством, соперничал с ним. Рождением своим он удвоил славу Караваджо — благородной ломбардской местности, где родился и знаменитый живописец Полидоро [да Караваджо]. Оба они в юности изучали ремесло каменщика и таскали лотки с известью для построек. Когда Микеле с отцом, который был каменщиком, работал в Милане, ему случалось приготовлять клей для некоторых живописцев, писавших фрески; обуреваемый желанием взяться за краски самому, он вошел с ними в компанию и посвятил себя всецело живописи. В течение четырех, а то и пяти лет он писал портреты, но по причине своего беспокойного и необузданного нрава попал в какую-то историю и принужден был бежать из Милана в Венецию. Там он настолько был восхищен колоритом Джорджоне, что решил подражать ему неотступно. Вот почему первые его работы так нежны и чисты и нет в них теней, которыми он пользовался позднее. И, так как из всех превосходных венецианских живописцев, отличавшихся колоритом, Джорджоне чище и проще всех передавал немногими мазками естественность формы, то и Микеле решил следовать той же манере, когда он впервые внимательно углубился в наблюдение природы.

Поселившись в Риме, не имея ни жилья, ни средств, он не мог платить дорогостоящим натурщикам, рисовать без которых не умел, и расходы его заработками не покрывались. И потому поступил Микеле по необходимости на службу к кавалеру Джузеппе д’Арпино, который использовал его для писания цветов и плодов, и их передавал он так удачно, что начал достигать той красоты, на которую и сегодня приятно смотреть. Так, написал он кувшин с цветами, в котором показал прозрачность стекла и воды, отражающих окно комнаты; цветы обрызганы свежайшей росой, и, подражая подобным образом природе, писал он превосходно и другие картины. Однако такими вещами занимался он неохотно, ибо огорчало его сильно, что лишен он возможности писать фигуры; и вот, повстречавшись случайно с Просперо, писавшим гротески, он ушел из мастерской Джузеппе, дабы оспорить славу его кисти.

Посему и начал он писать, слушаясь собственного таланта, не следуя превосходнейшим мраморным творениям древних и прославленной живописи Рафаэля, а почти что презирая их, признавая одну лишь природу объектом для своей кисти. Когда же ему напоминали о знаменитейших статуях Фидия и Гликона, как образцах для учения, он вместо ответа показывал пальцем на толпу людей, говоря, что достаточно учиться у природы. А для подтверждения своих слов зазвал он на постоялый двор проходившую случайно по улице цыганку и написал ее, как предсказывает она будущее по обычаю женщин египетского племени. Написал он там и молодого человека, который одну руку в перчатке положил на эфес шпаги, другую же, без перчатки, протянул цыганке, а та внимательно на нее смотрит; и столь чисто выразив правду в обеих полуфигурах, Микеле свои слова этим подтвердил.

Комментирование закрыто.