« | Главная | »

БЕСЕДЫ О НАИБОЛЕЕ ПРЕВОСХОДНЫХ ЖИВОПИСЦАХ

Опубликовал Художник | 3 Февраль 2009

Что касается тех, которые дошли до того, чтобы копировать природу такой, какой они ее видели, то о них судить можно по живописным работам Микеланджело да Караваджо. Видя, как ее изображал он, вы обнаружите и различие между художниками, ему подражавшими, и теми, кто следовал велению своего таланта.
Вчера мы говорили о красках, о свете и тенях. Взгляните, прошу вас, как по-разному обращаются с ними в своих картинах Тициан и Микеланджело да Караваджо. Вот перед нами картины Тициана, о которых я вам говорил, признанные лучшими из им написанных, и вот несколько ниже одна из самых законченных картин Караваджо с изображением Успения пресвятой Девы.
Нельзя не признать, что картина эта написана с поразительным сочетанием теней и света, нельзя не увидеть рельефности и удивительной силы во всех ее составных частях; однако вынести суждения о картинах обоих мастеров я предоставляю вам.
— Я отлично вижу, — сказал Пимандр, — нечто более приятное в картинах Тициана, чем в картине Караваджо, в фигурах которого я не нахожу ни красоты, ни грации.
— Ни к чему, — возразил я, — не должен так стремиться живописец, как к тому, чтобы произведения его были приятны; однако у Караваджо не было этого никогда. Давайте рассмотрим, каков же был его талант. Ни один живописец не сочетал с таким знанием, как он, краски и освещение. Вы можете усмотреть правдивость в его фигурах и аксессуарах, и можно сказать, что нигде натура не скопирована лучше, чем во всех его живописных работах. Но своих собственных идей у него не было никогда. Став рабом натуры, он не воспроизводил прекрасных вещей. Он воспроизводил лишь то, что находилось перед его глазами, и настолько не имел суждения об этом, что не мог отделить красивое от безобразного. Одинаково писал он и то и другое, а так как прекрасные предметы встречаются редко, а деформированные часто, он изображал почти всегда самое некрасивое и наименее прекрасное. Мои слова может вам подтвердить эта картина. Он написал ее для церкви Мадонна Трастевере, но, несмотря на все уважение к работам художника, поместить ее там было невозможно.
В лежащем теле Девы столь мало благоприличия, что оно походит на тело утопленницы, и его сочли недостаточно благородным для Богоматери. Работу удалили из церкви, для которой она предназначалась; ее купил герцог Мантуанский, от него она попала в Англию, откуда была привезена сюда.
И не только в этом случае, но и во всех других историях, им изображенных, он не помышлял ни о благородстве, ни о величии, которые надлежало в них вложить. Он бывал удовлетворен, когда мог скомпоновать фигуры вместе. Однако, передавая событие, каким бы оно ни было благородным и величественным, и, желая изобразить героев или выдающихся людей, он пользовался для этого натурщиками — нищими или уродами, ибо он не мог отойти от природы и вносить в нее исправления; он не мог или не хотел изображать красивые лица, прекрасные чувства, богатые драпировки или необходимые аксессуары, которые должно было представить в картине. Во всех своих работах он пренебрегал красотой и приятностью дневного света и предпочитал закрытые помещения с резким освещением, пригодным для придания большей рельефности телам, которые он хотел осветить. Подивитесь, однако, капризам судьбы. У Караваджо были свои приверженцы. Манфред и Валентин98, чьи картины вы можете здесь увидеть, следовали его манере. Не знаю, помните ли вы об Амуре, которого мы видели в палаццо Джустиниани, признанного шедевром Караваджо и оцененного в огромную сумму?
— Теперь я его вспоминаю — сказал Пимандр, — и помню и о том, что даже г-н Пуссен отозвался о нем с большой презрительностью.
— Господин Пуссен, — возразил я, — не выносил Караваджо и говорил, что он явился на свет на погибель живописи. Не следует удивляться отвращению, какое он в нем вызывал: Пуссен искал благородства в своих сюжетах, а Караваджо увлекала естественная правдивость, как он ее видел; так один был полной противоположностью другому.
Однако если рассматривать то, что относится непосредственно к искусству живописи, мы увидим, что Микеланджело владел им полностью, — я разумею искусство воспроизведения того, что находится перед глазами. Взгляните на портрет великого магистра Мальтийского ордена, им написанный, и вы признаете, что ничего более прекрасного создать невозможно, ибо, так как ему надлежало написать только портрет, он и воспроизвел натуру столь совершенно, что ничего больше желать не остается.
Но это умение хорошо писать тела такими, как их видишь, не создает еще великих живописцев; этому должно сопутствовать и нечто другое, что восхищает в степени гораздо более высокой.

АНДРЕ ФЕЛИБЬЕН ДЕ АВО

Комментирование закрыто.